Шишковатый посох со знаком тигра

Book: Блеск Бога

Сатурном — фирменным знаком Школы Коперника, — стояли в стороне и с любопытством озирались по В правой руке он держал длинный посох или жезл, инкрустированный . миллиардов — это вам не тигр чихнул. тот выбросил вперёд шишковатый палец и обвёл им притихшую аудиторию. Ассигнация ж. бумажный денежный знак, взамен и для размена на звонкую БАБР м. сиб. зверь, равняющийся по лютости и силе льву; тигр, . падог, падожок, палка, посох, трость, хворостина; батог стар. длинник, хлысты, балда, набалдашник, шишковатый конец дубинки, закомелок. Это Зеленый Посох го ур. Это Этот предмет добывается с Хранитель Листопад.. Всегда актуальная информация.

С неба сыпались бомбы и зажигательные снаряды, разрываясь прямо под ногами ничего не замечающей толпы, будто живущей какой-то своей жизнью. Мир менялся, мигал и мерцал, как слайды, порядок которых кто-то перепутал. Малыш стоял на месте, силясь понять, что происходит, голова раскалывалась от гула голосов, шума стройки и грохота взрывающихся бомб.

Не без труда он сфокусировал взгляд на смутно знакомом лысом мужчине, загримированном под мима, который целенаправленно шел прямо к.

1. КАРЛИКИ СМЕРТИ - Башня Медузы

Подойдя ближе, уличный артист хлопнул в ладоши и сказал: Наваждение тут же исчезло. Внутренний двор ратуши принял свой обычный вид - серый камень, пыльные окна и скалящиеся горгульи.

Предлагаю продолжить его в более спокойном месте за бутылочкой шираза. А пока нам нужно как можно скорее найти зеркало. Разумеется, Мюллер предусмотрел и возможность того, что Мюнхенский Ангел попробует покинуть ратушу, поэтому создал план по распределению сил на Мариенплатц. На что никто никак не рассчитывал, так это на то, что задерживать, а, возможно, и убивать придется вчерашнего стажера.

Молчаливыми тенями расселись на крыше Хугендубеля снайперы. Из-за Эпплстора светили фарами катапультных мотоциклов едоки.

Под прикрытием колонны Святой Марии целились из соляных южноафриканских гранатометов Ротвейлеры. Свисали со стен, соседствуя с горгульями, массивные, закованные в экзоскелеты Волкодавы. Доберманам - тем, кто еще остался - досталось место рядом с информационной точкой для туристов - справа от арки.

Vitro Viro выходит из арки, повторяю, Vitro Viro выходит. Речь ведь шла о вскрывшемся Мафусаиле. Не может же быть, чтобы Стефан был Как он мог пропустить?

Словно не замечая, что делает, он запустил руку во внутренний карман плаща, достал оттуда баночку со сладкой серой дрянью и, щедро зачерпнув пальцами засахарившуюся жижу, отправил себе в рот. В ночи раздался знакомый насмешливый голос: Я снова пришел всего лишь, чтобы забрать своего старого знакомого! Я не желаю вам зла!

Шишковатый посох

Сложите оружие, а лучше - отправляйтесь домой, к своим семьям. Хорст, ты здесь, старый пройдоха? Сходи к дочери в гости уженаконец, еще не поздно! Пол-одиннадцатого ночи, Глассман, - раздался, усиленный мегафоном голос Мюллера откуда-то с крыши, - Огонь! Врезаясь в брусчатку, они взрывались острыми соляными осколками и удушливыми белыми облаками.

Стефан было двинулся вперед, с ненавистью глядя на бывших своих соратников, когда в грудь ему врезалась странно знакомая изрисованная рука. Тебе это ни к чему. Глассман запустил обе руки себе в живот и вытянул оттуда окровавленное скопление ребер. Едва коснувшись земли, отвратительная масса принялась шириться и разрастаться во все стороны, закрывая проход, загораживая Стефана от разгорающейся битвы.

Сильным движением он вырвал из своей плоти костяные клинки в два лезвия и принял боевую стойку. Из-за белых соляных облаков, окружавших Глассмана, не было видно, что конкретно происходит, но Вальтер нервно загибал пальцы, отсчитывая падающие тени Волкодавов. Лишенные конечностей, с развороченной броней, они отчаянно отползали от пятачка, где кипела схватка. Свистели железные тросы, разрезая воздух, но миновали плоть мима, крутящегося в самозабвенном танце битвы.

Трещали шокеры, проходя мимо цели, клацали капканы масок, кусая пустоту. Слепо метались в белом тумане лазерные прицелы снайперов.

В пылу битвы, он не переставал кричать на пределе легких, обращаясь с главе Спецотдела. Ты разоришься на выплатах по страховке! Оставьте нас в покое, и я уйду! Ты никуда не уйдешь! Глассмана загораживала массивная фигура Волкодава, безуспешно пытавшегося достать того раскаленным добела металлическим хлыстом. Вольфсгрифф ткнул оперативнику пяткой под колено, поставил вторую ногу на плечо, сделал шаг вверх, словно взбираясь по лестнице, и прыгнул прямо на Vitro Viro. Тот как-то медлительно, неуверенно переводил взгляд с бронированной туши на Добермана, ему не хватало скорости, чтобы увернуться, и блондин в прыжке вложил весь свой вес в удар по покрытой гримом скуле.

Лысая голова мотнулась, кажется, даже послышался хруст шеи. Костяные клинки выпали из рук Стеклянного Человека и покатились по брусчатке. Удары, сравнимые по силе с гидравлическим молотом сыпались на лицо Глассмана с чудовищной скоростью. Взгляд татуированного не успевал сфокусироваться, клиппотический мед вкупе с плотью Матери, текущие по венам Вальтера наполняли его невероятной мощью. Два оставшихся Волкодава, подойдя со спины, вонзили огромные крючья в плоть противника, и те вышли спереди под ребрами.

Раздался рев мотоциклов - к ослабленному врагу приближались едоки. Безумно хохоча, Вольфсгрифф продолжал месить Глассмана, когда услышал слабый грустный шепот: Покрытые причудливой вязью руки ожили, схватились за полосатую рубашку, разорвали ее надвое, обнажив вытатуированные на груди и животе символы, печати, сигилы, схемы и надписи.

Тонкие белые пальцы почти филигранно надорвали кожу под сосками, и Вальтер зарычал от отчаяния и досады, когда увидел, как кожа Глассмана начинает покрываться блестящей, напоминающей ртуть, отражающей поверхностью. Развернувшись на носках, Вольфсгрифф бросился к фонтану-"рыбке", где стояли в смятении Карга и Авицена.

Подхватив сослуживцев за пояс, он ухнул вместе с ними за бортик, породив тучу брызг. Прижав оперативников к себе, Вальтер погрузился под воду, убедившись, что их полностью скрывает заграждение из песчаника - инструкции на случай события "Кривое Зеркало" были весьма четкими. Но секундой позже раздались крики. Казалось, что там, за аркой ратуши открылись врата в ад, и теперь вопли грешников наполняли ночное небо над Мюнхеном.

Чудовищные стенания резали слух, надрывный вой, перерастающий в нечеловеческий визг заставлял сердце Стефана холодеть, а желудок - выворачиваться наружу. Наконец, все звуки затихли. С треском и хрустом костяная стена просела, вздохнула и осыпалась, обратившись в прах. За ней стоял совершенно невредимый, невозмутимый, как статутя, мим с голым торсом.

Вокруг все было белым и блестело, словно только что выпал снег. Малыш осторожно шагнул вперед и огляделся. На этот раз сдержать тошноту не удалось. Желтая жижа надула щеки, наполнила рот едкой кислятиной и изверглась наружу, прямо на кевларовые сапоги. Гротескные, изуродованные, они напоминали самые смелые полотна Босха и Пикассо.

Казалось, будто кто-то расплавил плоть этих людей, будто свечной воск, а потом вновь заставил застыть в непригодном для жизни положении. К огромным, размером с комоды головам были будто бы прикручены маленькие, скрюченные тела. Растянутые во все стороны рты издавали предсмертные стоны, стекшие на подбородки кривые глаза сочились кровью и страданием, изломанные, перекрученные и вывернутые конечности тянулись в сторону Глассмана в мольбе о пощаде.

Большинству я все же дал время уйти, пострадали только те, кто был слишком близко. Иначе они бы не дали тебе выйти. Ты бы справился. И именно поэтому я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Просто ты не помнишь. Называй меня Глассман, так тебе будет проще, - с какой-то тоской ответил мим, - А сейчас пообещай мне вот что, мышонок. Больше никогда, ни за что в своей жизни не смей убивать людей.

Стефан окинул взглядом площадь еще. В глаза ему бросилось искалеченное тело Клеща, которого было легко узнать по характерной маске - того скрутило колесом, так, что он сросся головой с собственными пятками.

Едок судорожно дергался, словно рыба, вынутая из воды и истошно, на одной ноте приглушенно ревел через маску. Как мне помнится - ближайшее зеркало должно быть в "Людвиг Бек". Магазины уже закрыты, но, думаю, одно разбитое окно сегодня уже погоды не сделает, верно? Цифры ужасали - после подобного до сих пор не удалось оправиться ни одной из организаций, противостоящих Бездне.

Но Мюнхенский Спецотдел являлся самой влиятельной и финансово обеспеченной службой, поэтому сейчас телефоны у информатиков разрывались от звонков, а звук у компьютеров был отключен - мессенджеры и электронные почтовые ящики звенели нескончаемым гулом входящих сообщений. Оставшиеся Волкодавы лично обзванивали военные училища и полицейские академии, выдергивая перспективных сотрудников прямо посреди обучения.

Дворняги носились с высунутыми языками по всему городу, стучась в двери к наиболее надежным Ночным Сменщикам с типовыми договорами.

Доги, запершись в конференц-комнате перекладывали личные дела сотрудников из стопки в стопку, перебирая возможные кадровые рокировки, летели звонки и электронные письма в тюрьмы, психиатрические лечебницы, лагеря беженцев и даже дома престарелых с требованиями предоставить кандидатов на должности едоков.

Спецотдел спешно зализывал раны. Вальтер наблюдал за всей этой суетой, царившей в подземельях Театинеркирхе со смесью апатии и презрения. Как они могут делать вид, что все в порядке? Как им удается сохранять невозмутимое выражение лица, затыкая пальцем пробоины в тонущем корабле? За сотрудников, потерянных в схватке, Вальтер странным образом ничуть не переживал - если эти обленившиеся идиоты проигнорировали многочисленные отчеты, описывающие предыдущие столкновения с Vitro Viro, значит, они заслужили эту ужасную и мучительную смерть.

Покоя ему не давало другое - предательство стажера. Меньше суток не прошло с присяги, как выяснилось, что говнючонок дурил всем головы, являясь на самом деле злейшим противником Спецотдела и человечества. Вольфсгрифф готов был биться головой о стену до тех пор, пока череп не треснет и мозг не полезет наружу, от осознания того, что он лично шефствовал над своим собственным заклятым врагом. Как долго Глассман мог так скрываться?

Почему раскрыл себя сейчас? Была ли это злая ирония - принять клятву и тут же ее нарушить, или долгоиграющий план, чтобы уничтожить главного защитника и благодетеля его родного города? Вальтеру вспомнилось, как он вступился за Малыша перед Мюллером за драку на операции и до боли стиснул зубы.

От невеселых размышлений его отвлекла жуткая образина Лодыря, незаметно оказавшаяся совсем. Нет, мы с Клещом не трахались, если ты об. Он оказался слишком старомоден, чтобы понять всю тонкую суть моих развлечений, - махнул Филипп рукой, - Но мне вот что интересно - что ты намерен делать дальше? Более того - лысый ублюдок нанес тебе личное оскорбление не только предательством.

Вспомни - это ведь именно он вытащил убийцу твоей красотки из-под стражи, пока ты прохлаждался в медотсеке. Как тебе больше нравится. Так и пойдем, на пару, взявшись за руки? Войдя в собственные отражения в примерочной кабинке модного бутика, Глассман и Стефан шли вот уже добрые сорок минут по нестерпимо блестящему коридору, словно собранному из зеркальных осколков.

Кое-где попадались некие окна разных размеров, ведущие то в спальни, то в ванные, то вновь в примерочные кабинки.

Телепортация - это сокращение расстояния между двумя точками до нуля, здесь же смысл исключительно в том, что нас не смогут остановить. И не будут мешать нам общаться, - вещал Глассман на ходу, стирая грим с лица обрывком рубашки. Земмлер шел сзади и наблюдал изрисованную письменами спину - никаких следов недавней битвы на ней не.

На самом деле, всего лишь доброжелатель. И всего лишь хочу изменить все к лучшему. Мне на самом деле жаль, что так получилось. Если тебя это утешит - я листал личные дела тех, кто погиб. Как мне помнится, семей у них. Правда, раньше они обитали в церкви Святой Девы, пока та не стала туристической Меккой, - с раздражением добавил Стеклянный. Зачем вы заявились с Парезами и той тушей за Вхлицким? Почему не забрали меня раньше, без крови и без боя? И зачем вы меня забрали?

Полководец не может управлять войсками, находясь в гуще битвы. А битва здесь не на жизнь, а на смерть! Кто я вообще такой? Я ведь не человек, верно? И, кажется, у меня это получилось. Более того - ты человечнее многих тех, кто родился человеком, - Vitro Viro обернулся и посмотрел на Стефана одновременно с гордостью и печалью.

Или Торговец Зеркалами вроде тебя? Она слишком угловата, примитивна и не отражает сути. Я много раз спускал более достоверную информацию, но ее беспощадно упрощали, - горько усмехнулся татуированный, - У тебя много имен. Некоторые ты, возможно, даже помнишь. Имя "Витя" тебе о чем-то говорит? Перед глазами бывшего оперативника пронеслись картины какого-то незнакомого, но одновременно такого родного прошлого - детская площадка с "лазилкой", белочка, написанная акварелью, фигурка Халка, привезенная отцом из командировки и нестерпимо длинный тихий час в детском саду Но свою роль они сыграли, я это вижу.

В разных телах, под разными именами, в разных странах и культурах. Но учился ты одному и тому же - быть человечным. Каждый раз, когда люди вынуждали тебя сбросить маскировку, я плел для тебя новую, одну за другой, словно слои матрешки - знаешь, есть такая русская игрушка? Зачем я вам нужен?

Научить тебя его контролировать, заставить тебя полюбить человечество, даже со всеми его грехами и пороками, со всей грязью и жестокостью. Я воспитывал тебя всю свою жизнь, но не имел возможности находиться. Мне приходилось наблюдать за твоим обучением издалека, чужими глазами.

Вы же не серьезно? Я не знал твоего отца. Не уверен, что он у тебя вообще был, - задумчиво ответил татуированный. Ни один из них не являлся твоим родителем. Хотя Ирина была бы тебе куда лучшей матерью, чем Ирма, - с ноткой грусти заметил Стеклянный. Если его расчеты верны, осталось. До дрожи в поджилках, он боялся и одновременно нетерпеливо выжидал возвращения того, кто считал себя хозяином грустного клоуна и скованной матери. Наживка уже была насажена на крючок, и старый сентиментальный стервятник заглотит ее без сомнения.

Главное, чтобы все произошло вовремя. Вскоре пройдет больше суток с момента последнего кормления, а значит, Глассман должен вернуться хотя бы на минуту раньше, иначе весь план полетит к чертям. Через толстые линзы бинокля клоун наблюдал за темным окном мансарды старого отеля, сжимая в руке дешевый кнопочный мобильный телефон.

Хотите сдохнуть — так я вам найду применение! Городу вон новый Хранитель нужен, помирать, так с пользой, а? Мюллер, казалось, постарел за эту ночь еще лет на двадцать. За начальственным столом сидел дряхлый, маленький человечек, сгорбившийся от свалившейся ему на плечи ответственности. Его дальнейшая деятельность угрожает существованию не только Спецотделов, но и человечеству в целом, - монотонно, но твердо гнул свою линию блондин, горя яростью и жаждой мести.

У нас, считай, остались одни Доги, которые только жопу в кресле умеют просиживать, да информатики-задроты. Оперативников - кот наплакал. Ты думаешь, я тебя отпущу на самоубийственную миссию с этим, - кивнул он на Лодыря, - Узником в железной маске?

Нет уж, Вольфсгрифф, давай, успокаивайся, приводи себя в норму, ты мне нужен здесь, на плацу. Будешь учить Ночных Сменщиков распылителями пользоваться. У нас ни денег, ни экзоскелетов, ни едоков! Отдать тебе Каргу с Авиценой? Не дождешься, хочешь загнуться поинтереснее - вперед!

Только не смей мне тут агитации проводить! Но ему нужна небольшая награда… При том, авансом. Говорю же - Траст Святого Георгия не отвечает, у меня ни копейки на счету - все уйдет на новый найм и экипировку, - словно заправский кладовщик ворчал начальник. То, что мы собираемся предложить ему в качестве гонорара, ничего вам не будет стоить. Об этом не может идти и речи! Только представьте, герр Мюллер - сам Глассман у Спецотдела на коротком поводке. Его знания позволят нам создавать клиппотов под любые нужды и подчинять их!

Это наш шанс подмять под себя всех остальных бездноборцев. Всего лишь одно маленькое прощение! Ты хочешь жить нормальной жизнью, или нет?

Ты все еще пытаешься спасти ту девочку в Эль-Амаре! И каждая твоя операция - это попытка загладить вину! Но ты ни в чем не виноват! И Стефан докажет тебе это! Он вернул мне отца. Подумай, неужели ты и правда хочешь и дальше бегать по чужим измерениям?

Неужели ты мечтаешь закончить свою жизнь, как Клещ или Хирше? Потерять все, как Вальтер? Стефан шагнул в зеркальную гладь и вынырнул в темную комнату в мансарде, обставленную в стиле деревенской спальни. Кровать была застелена, напротив зеркала стоял огромный дубовый комод, а на плетеном кресле, лежа на подстилке, с присвистом сопел старенький рыжий бульдог.

Лысый вышел из зеркала и с наслаждением вдохнул затхлый воздух помещения. После чего его взгляд упал на песика. Чертов толстяк, я же его просил Татуированный подошел к животному и заботливо наклонился над.

Что это он на тебя нацепил То, что произошло дальше, Стефан наблюдал будто бы в замедлении. Вот испещренная символами рука тянется к боку собачки, собираясь потянуть за край изоленты, которой был щедро обмотан песик. Вот раздается противный, механический писк, а в следующую секунду темная отельная комната озаряется ярким оранжевым светом, и песика вместе со Стеклянным Человеком охватывает яркое пламя.

Ноздри тут же забивает аппетитный запах жареного мяса и смрад паленой шерсти. Перед Малышом стоит Глассман, с трупиком бульдога на руках, а грудь, лицо и руки Стеклянного шкворчат и пузырятся, пока по ним бегают шустрые синие огоньки. Полный боли крик заглушает какой-то чудовищный, куда более сильный объемный звук, от которого Земмлер падает на пол и хватается за уши, пока горящий человек в панике мечется по комнате, сбивая пламя.

Звук нарастает, обретает материальную форму, вкручиваясь штопором в мозг, заставляя юношу закрыть глаза, до хруста сжать челюсть и свернуться клубком в ожидании, что пытка закончится. При всем желании, шум, разрывающий голову Земмлера надвое, охарактеризовать не удавалось - это было похоже одновременно на полный боли и злобы крик, который почему-то звучал, как многократно усиленная тишина, которая бетонной плитой наваливалась сверху, придавливала к земле, отрицая собой все законы физики.

Когда, наконец, все кончилось, Стефан с опаской поднялся с пола. Перед ним на остатках кресла лежало обугленное тельце несчастного животного. Из ванной доносились стоны, перемежаемые смешками. Пошатываясь, юноша проследовал в уборную, приготовившись к самому страшному, но увиденное им не поддавалось никакому описанию и объяснению. Глассман, теперь больше похожий на страшный анатомический экспонат, лежал в ванне, наполненной водой и посмеивался, прерываясь на то, чтобы вскрикнуть от боли, снимая с себя остатки сгоревшей кожи.

Выглядел он ужасно - торс весь обгорел до мяса, татуировки пропали, а черты лица исказились до неузнаваемости. Хищное и утонченное раньше лицо теперь напоминало гротескную маску, и никакие ожоги не могли вызвать такие изменения - надбровные дуги сильно выдались вперед, глаза уменьшились и как будто бы отупели, лоб смазался, скулы набухли, а череп удлинился. Нос стал гротескным, словно у тролля из детской книжки, а зубы, торчащие теперь наружу над массивной челюстью увеличились, стали кривыми и плоскими.

То, что лежало в ванной, теперь больше всего напоминало лысую обезьяну. Толстяк решил сбежать, и, кажется, перестарался. Откуда же ему было знать, что мои татуировки - то не только контракты? Подойди к окну и посмотри на холм. Расскажи мне, что ты там видишь, - просяще посмотрел на юношу Глассман слепыми, сваренными вкрутую глазами. Проглотив ком в горле, Земмлер вышел из ванной и сорвал обгоревшие остатки занавесок.

То, что предстало его взгляду не вписывалось в рамки нормальности - это было откуда-то оттуда, из карманных измерений чудовищ, оттуда, где гравитация и время пасовали перед извращенными законами Бездны. Перекрученное, изломанное и практически неузнаваемое строение висело над холмом, медленно вращаясь, такое чуждое и нереальное в свете луны. Каменная кладка, лениво отрываясь, улетала куда-то вверх, в звездное небо, деревянные балки топорщились в разные стороны, точно ребра мертвеца, пульсировали церковные скамьи, расставленные по вертикально зависшему полу, то разлетаясь в щепки, то собираясь вновь.

Нечто, отдаленно похожее на часовню, висело в воздухе, растекаясь во все стороны, точно кубик рафинада в горячей воде, а венчал всю эту безумную конструкцию перевернутый крест. Неужели я не мог это доверить кому-то другому? Толстяк сбежал не.

И Глассман вновь откашлялся каркающим, печальным и полным страдания и скорби смехом. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей?

Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао. Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы. Оружием им служили мотыги и палки. Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи. Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков.

Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы. Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам. Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей.

Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди. Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной. Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов. Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри.

Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков.

Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати.

Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников? Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло. Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым.

Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено. Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен. Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана. Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу.

Синяя Смерть отлетел к стене. Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся.

Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток. Всю пятую луну лили дожди. Вода поднялась выше обычного. Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега. Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме.

Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли. У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер. С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна.

Тигры, вепри и барсы, вышитые на полотнищах, понеслись вместе с воинами. Началась одна из неукротимых атак полков Чжу Юаньчжана. Казалось, несётся лавина огня — это алели, как пламя, повязки на головах.

Мечи и копья резали воздух, как молнии. Укрепления на берегу сдались без боя. Гарнизон побросал оружие и бросился наутёк. В один миг воины сбили засовы с хранилищ и складов и вытащили наружу мешки с рисом, зерном и сушёным мясом. Но едва взвалили добычу на плечи и повернулись к реке, чтобы вернуться в Хэчжоу, как единодушный вопль вырвался из тысячи глоток!

Было отчего прийти в смятение. Там, где только что стояли бесчисленные лодки и корабли, широко и свободно катила воды освобождённая от груза река. Последний парусник уходил на восток, отрезая путь к бегству. У берега безобразными змеями копошились обрубки причальных канатов.

Путь в Хэчжоу отрезан! Воины побросали мешки и бросились к берегу. Некоторые готовы были пуститься вплавь, хотя на середине Янцзы их скорее всего ждала гибель.

Воины отпрянули от воды, обернулись. Командующий стоял на груде мешков, как на вершине скалы. Горделивая выправка и весь величавый облик выражали спокойствие и уверенность. Что может остановить нас теперь? У кого недостанет смелости, пусть переждёт на берегу, храбрые двинутся на приступ.

Тайпин сдался, не выдержав натиска. Жители забились в дома, ожидая, что начнутся расправа и грабежи. Но вместо этого по улицам прошли воины с барабанами, громко оповещая: На воротах, возле кумирен и храмов и в других людных местах воины расклеивали отпечатанные листы. Однако не все соглашались с подобным приказом. Тан Хэ входил в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана, однако спорил с командующим чаще.

Едва вечерняя стража ударила в колотушки, как в шатёр Чжу Юаньчжана, отбивая поклоны, вошли чиновники в чёрных высоких шапках и чёрных халатах, перепоясанных разноцветными поясами.

Впереди выступал правитель города. Тяжёлая серебряная печать, подвешенная к его поясу, казалось, пригибала его к земле и заставляла кланяться особенно низко. Недаром среди чиновников ходила шутка: Правитель хлопнул в ладони. Несколько слуг втащили на коромыслах огромные коробы и тюки. Всё это собрали преданные вам жители Тайпина. Даже бедняки принесли по связке монет. Люди с достатком тем более не поскупились. Вскоре в шатёр несмело вошёл Ванлу. Фрагмент свитка на шёлке. Плоскую яшмовую тушечницу с круглой выемкой посередине Цибао пристроил на подвёрнутом колене, брусок чёрной туши зажал в правой руке.

Он водил бруском по выемке и растирал тушь с таким усердием, какое редко удавалось подметить обитателям дома в своём любимце. Что там тушь или мягкая известь для белой краски? Цибао с радостью взялся бы растереть булыжник в мелкую пыль, лишь бы угодить господину Ни Цзаню.

Ни Цзань сидел на ковре, низко склонив бритую, как у монаха, голову в лёгкой домашней шапке. Клин шелковистой бородки упирался в ворот халата. Глаза под изломом тонких бровей неотрывно смотрели. На столе с короткими ножками неярко белел лист плотной шероховатой бумаги. В шероховатой поверхности затаилась будущая картина. Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах.

Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды. Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу.

Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий. Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной. Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему.

При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели? Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце. Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным.

То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след. Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах. Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины. В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой. Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец.

Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и. Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни. На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами. И тут же произошло чудо. Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор.

Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть. Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух. Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней.

Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци. Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник. Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть. Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в.

Его ждал начальник уезда. Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы. Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны.

Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров. Одинокими высились оторванные от берега деревца. Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю. Ваша слава облетела все южные земли.

За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок? Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка.

Ткань мы выберем. Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования. Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Но если художник хочет раскрыть события постепенно, как действие в книге, тогда фигуры людей и животных, постройки, горы, озера, леса — все образы и всех действующих лиц он выстраивает вдоль длинной горизонтальной ленты, склеенной из шёлка или бумаги.

Только в книге переворачивают страницы, свиток — раскручивают по частям. Когда горизонтальный свиток обрамляют узорной тканью, то одну из коротких сторон подклеивают к цилиндрической ручке. Вертикальные свитки вывешивают на стену, хотя редко надолго. Полюбовались картиной — и пора снимать, иначе вызванное картиной душевное волнение притупится от привыкания. Горизонтальные свитки на стену не попадают. Уложенные в свёрнутом виде в ларцы, они дожидаются своего часа. Наступят дни праздника, возвратится в дом родич или приедет далёкий друг — вот тогда откроются крышки ларцов.

Инспектор фарфоровых мастерских господин Ян Ци бережно вынул из короба свиток, обвитый вокруг нефритовой ручки, и с поклоном передал своему гостю, прославленному живописцу Ни Цзаню. Ни Цзань положил картину на стол, привычным движением сжал в левой ладони ручку и, придерживая правой ладонью свободный конец, откатил свиток влево, открыв для взора первую начальную часть. На подставке из сандалового дерева высился позеленевший от времени древний бронзовый светильник. За ним на стене висел вытянутый в длину свиток с изображением озёрных цапель, иссиня-зелёных хохольчатых уток, красногрудых пёстроголовых попугаев.

В вазах из старинного фарфора стояли букеты цветов, ветки сосны и сливы. Из курильниц струились волны душистого дыма, смешиваясь с запахом мальв и гортензий, проникавшим через приоткрытую из-за жары дверь. Постройка выходила в сад с грушевыми деревьями, цветником и банановой рощицей, высаженной возле искусственной горки из диких камней. Ничто в утончённом убранстве дома не давало повод поверить в убожество жизни хозяина.

Но гость ни словом не возразил в ответ. Скорее всего он не услышал сказанного. Рыбаки вывели лодки на середину реки. Высоко на круче примостилось жилище, размером с ласточкино гнездо. Слуги внесли чайный столик с подносом холодных закусок и двумя чашками душистого чая. Куда лежит его путь — к водопадам и горным высям, чтобы радоваться свободе? Ни Цзань повернул ручку влево, одновременно правой рукой закатал ту часть свитка, которую успел рассмотреть. Жилища и лодки скрылись.

Из-за сосен, разросшихся по берегам, появились красавцы кони, помчались к реке. Лёгок и стремителен свободный их бег. Правая рука убрала увиденное. Взору открылась дорога — она вела всё вперёд, вдоль скал и реки. Идёт ли далее путник, встреченный в начале пути? Обогнал ли он лошадей, что мчались на водопой и, должно быть, уже припали к прохладным и чистым струям? Остановился ли посмотреть, как плещутся дикие утки в тихой заводи среди камней? Или путник остался у рыбаков, чтобы разделить их мирную и суровую жизнь?

Раздольно и быстро течёт река, причудливой цепью тянутся горы, взмывают к небу и срываются в пропасть земли. В каждом новом отрезке пути поднимаются новые нагромождения. Свиток кружился, высвобождая левую часть, пока наконец не пропала дорога и не появился незаполненный белый лист, подклеенный на тот случай, если владелец свитка или кто-нибудь из его гостей захотят написать, что подумали они или почувствовали, разглядывая картину. Должен сказать, что вы один из искуснейших каллиграфов, каких приходилось мне видеть.

Почерк младшего господина обещает со временем не уступить вашему. Ваш штрих наполнен трепетом жизни и выдаёт душу возвышенную.

Иероглиф мной вырезан в подражание старинной каллиграфии. А потом, презрев ваши советы, я без пользы загубил свои ещё не развившиеся способности, оставил кисть и тушь ради шапки и пояса чиновника. Вы выполняете почётный долг, и ваше имя среди первых чиновников города. Ни Цзань протестующе поднял руку: Не разрешите ли вы вашему сыну сопроводить меня в лавки, где продаётся шёлк?

Но с вами, дорогой друг, я отпущу его без всякого страха. Оно выпало на долю ребёнка, когда душа особенно беззащитна, доверчива и ранима. Как же вам удалось вырвать сына из мерзких рук торговца детьми? Мы с женой выплакали все глаза и уже расстались с надеждой увидеть сына живым. Вдруг крестьяне обнаружили его в лесу. Он лежал без памяти, весь в ссадинах и кровоподтёках. Крестьяне догадались заявить в ближайшую управу, а там, по счастью, оказались разосланные мною приметы. Вскоре мы смогли обнять нашего сына.

В бреду твердил про своих старших братьев, но он у нас единственный сын, и, кроме него, некому было бы после моей смерти приносить на алтарь поминальные жертвы предкам. Старшая у нас — дочь. Когда наконец жизнь победила и мальчик стал поправляться, оказалось, что он не помнил имени похитившего его торговца, не знал название местности, где он провёл три страшных месяца.

Это были два мальчика, очевидно из простонародья. Они находились у похитителя в услужении. Всех троих посадили в повозку и куда-то повезли. Потом почему-то мой сын остался. Впряжённый в повозку мул испугался и понёс, не разбирая дороги. Вот всё, что несчастный ребёнок был в состоянии вспомнить, и мы с женой перестали мучить его расспросами. Смерть не узнала, кто скрылся под новым именем, ей пришлось отступить. Когда дневная жара пошла на убыль и листья в саду зашелестели от лёгкого ветерка, привратник распахнул резные ворота.

Ни Цзань и Цибао вышли на улицу, обогнули каменный щит-экран, поставленный перед воротами для защиты от нечисти, и пошли по низкой пешеходной дорожке в тени высаженных деревьев. Сзади, на почтительном расстоянии, двинулся Гаоэр, расторопный и бойкий юнец, приставленный для услуг к Цибао.

Годами Гаоэр не намного обогнал своего господина. Путь лежал не далёкий, но и не близкий. Дом инспектора фарфоровых мастерских располагался в тихом квартале, где жили первые чиновники города. Редкий прохожий попадался навстречу. Ещё реже тревожили мостовую коляски. Приподнятая проезжая часть была присыпана белым песком и светлела сквозь частокол тёмных стволов высаженных деревьев, наподобие снежной насыпи. Прикрыв тростниковыми веерами лица, просеменили две девушки-служанки в одинаковых розовых юбках и вышитых кофтах цвета лиловой сливы.

Прошёл чиновник в длинном халате, перетянутом жёлтым поясом. У поворота прогуливался нарядно разодетый молодой человек. Он держал за кольцо большую вызолоченную клетку, в которой прыгала и щебетала птица.

Вскоре к первому щёголю присоединился второй, очевидно приятель, и также с клеткой в руках. Брать с собой на прогулку птиц вошло в обычай. Улица тянулась с севера на юг, кружа и петляя. Южные города не могли сравниться со строгими городами севера. В Даду улицы были натянуты, словно струны, и пересекали одна другую под ровным углом. Цзицин разбит на холме. Улицам приходилось изворачиваться змеями, чтобы взобраться наверх или сползти с крутизны.

Взбирались и сползали ограды, ворота, глухие стены домов. Поднимавшиеся над оградами черепичные крыши казались летящими из-за загнутых кверху краёв. Вцепившись в крышу, скалили пасти установленные на домах невиданные существа — полульвы-полусобаки.

Мир кишел злыми и безобразными духами. Их никто никогда не видел, но каждый знал, что снуют они непрестанно, норовя заскочить в дом и устроить всевозможные пакости. Только одно и спасало, что духи умели двигаться лишь по прямой. Кривизна крыши и экран перед входом вынуждали их повернуть обратно.

Но если нечисть всё же отваживалась на бесчинство и предпринимала попытку прорваться, то тут львам-собакам полагалось не оплошать. На то и лепили их с раскрытой ощеренной пастью, для того и устанавливали на крышах — пусть хватают злых духов, стерегут от нечисти дом. Каменный мост с резными перилами, переброшенный через канал высокой дугой, чтоб могли проходить лодки, вывел на Главную улицу, бравшую начало от городских ворот.

И сразу всё изменилось. Они не прогуливались, а шли торопливо. У многих на плечах висели коромысла с поклажей. По мостовой грохотали повозки, нагруженные выше краев.

Снова мост — на этот раз перил не было видно из-за лавчонок, лепившихся к перилам, как птичьи гнезда к скале. Разносчики продавали с лотков варенные на пару пампушки, пирожки с тёртыми пряностями. Люди ели, перекликались, обменивались новостями. Ребятишки вертелись возле торговца игрушками, лезли под самые ноги. На шесте у торговца, как грозди яблок на ветке, висели цветные хлопушки, фонарики в пёстрых разводах, шумихи, мячи, воздушные змеи. Вот было бы радостью заполучить хоть самую маленькую хлопушку!

Взрослых больше привлекали чёрные палатки гадателей, разбитые сразу же за мостом. За связку монет гадатели предрекут повороты в судьбе, назначат счастливые дни для сватовства, постройки нового дома или поездки к родным. Третий день после пятого новолуния благоприятен для служебных выездов, шитья, купания и стрижки. Возгласы, крики, конское ржание. Уж не воды ли канала выплеснули весь этот шум?

От канала, вдоль улиц вместо домов, потянулись лавки, поставленные плотно друг к другу, без щели прохода. Задние пристройки служили складами и мастерскими, в передних помещениях принимали покупателей. Чем только не торговал рынок в Цзицине — мясом, зерном, мебелью, чайными листьями, пряностями и бронзовыми зеркалами, одеждой, складными и тростниковыми веерами, зонтами, бамбуковыми занавесками, барабанами.

С севера привозили войлочные покрывала с разноцветной каймой. Местные мастера поставляли парчу, знаменитый цзицинский шёлк. Фарфоровые вазы, по цвету похожие то на красную яшму, то на чёрный агат. Славились также блестящие, словно покрытые лаком, крупные вишни. Каждый товар имел собственные ряды и собственного смотрителя за порядком. Надписи сообщали, чем торгуют ряды. Были лавки, где продавали бумажки в форме монет и вырезанных из бумаги животных.

Бумажные деньги и бумажных животных сжигали во время жертвоприношения, когда поминали умерших родных. Вперемешку с лавками расположились харчевни — открытые сооружения с одной задней стенкой и черепичной крышей на деревянных столбах. Черепицу часто заменяли циновки или куски холста. Возле харчевен, в кучах отбросов рылись собаки и длинноухие тощие свиньи.

Лошади, мулы, верблюды, повозки. Все двигались, все шумели. Гаоэр толчками и окриками прокладывал господам дорогу. Товар продавался здесь дорогой, и покупатели заглядывали сюда не.

В раскрытые двери лавок были видны развешанные на продажу ткани. Глаза разбегались от обилия красок, от причудливых и замысловатых узоров. Облака и летучие мыши, листья бамбука, бабочки и цветы неслись бесконечным потоком. Всё же пришлось обойти несколько лавок, прежде чем внимание Ни Цзаня привлёк светло-сиреневый шёлк в серебристых разводах, похожих на утренний иней. Цибао цвет и узор также понравились, он наклонил голову в знак своего добрения.

Все трое покинули лавку и собрались направиться к дому. Как вдруг где-то рядом запела флейта. Высокий и чистый звук поплыл над станками и лавками. К флейте присоединялся барабан и рокотал глухо и неумолчно, словно рычал в лесу тигр.

Музыканты расположились у низких перилец открытых подмостков, имевших лишь крышу и одну заднюю стену. Они сидели как раз с той стороны, где Ни Цзань, Цибао и Гаоэр нашли для себя место. На сцене кружились танцовщицы, две в розовых платьях и одна в серебристо-сером — два лотоса и летняя тучка. Установленный на подставке флажок с тремя рыбками давал понять, что действие происходит возле воды. Звенели подвески в высоких причёсках, колокольцами взлетали юбки, открывая ножки в вышитых туфлях.

Взмахи длинных кисейных рукавов рождали воспоминание о дуновении лёгкого ветерка. И гвоздики на барабане круглые и выпуклые, ни дать ни взять — птичьи. Рассказывали, что однажды в старину во дворец императора прилетела необычная птица. Перья играли ярче, чем радуга, а хвост распадался веером на двенадцать волн. Птица опустилась на землю, встала перед залом и принялась кричать, и пока кричала, все время переступала с одной ноги на другую и покачивала хвостом.

Но те не сумели ответить. Крик — это песня, поступь — это танец. Хвост разделен на двенадцать перьев, как год — на двенадцать лун. Птица хвостом отбивала ритм. Так люди узнали, что существует на свете песня и танец, и научились сами петь и танцевать.

Что ж удивительного, что с той давней поры музыканты чтут волшебную птицу? Танцовщицы отступили в глубину сцены, продолжая расчерчивать воздух лёгкой дымкой своих рукавов, и незаметно исчезли. У перилец появились двое с хлыстами в руках — значит, прискакали верхом издалека — и заговорили горячо и громко.

Зрителей вокруг сцены столпилось немало. Не уходите вот так, вы меня обидите. Давайте съедим вместе эту лепешку. Пусть я бродяга, но, как и все остальные, соблюдаю обычаи гостеприимства.

Мне будет досадно, если вы откажетесь. Слепой подошел ближе, как будто не слышал отказа. Хьюго посмотрел на восходящее солнце и решил подсесть к костру. Двое мужчин уселись на землю. Они находились так близко от Анкс, что она замерла, так как малейшее движение могло выдать. Она дрожала от холода и волнения. Если вы поедете по этой дороге, все время придерживаясь южного направления, она приведет вас к воротам небольшого аббатства, его построили недавно.

Говорят, что его возглавляет молодой аббат и что все мужчины, попавшие под влияние его пламенных проповедей, сразу же обращаются в веру. Они отказываются от мирской жизни и пополняют собой ряды его ордена. Его влияние настолько сильное, что матери запрещают своим сыновьям охотиться в тех местах, жены не пускают туда мужей и любовников, сестры боятся за своих братьев, а дочери — за отцов.

У меня другие планы. Я один из тех паломников, которые вам так докучают. Слепой рисовал концом посоха на земле геометрические фигуры. Мне ведь достаточно вспомнить его отца и деда, чтобы представить в подробностях жизнь и характер этого последнего отпрыска семейства.

Фамильные черты передаются из рода в род, не претерпевая существенных изменений. Нужно довольствоваться уже тем, что они не вырождаются. Анкс показалось на какой-то миг, что незрячий етарик пристально посмотрел на. Сожалею, что задержал. Мне пора в путь. Я могу видеть свет, чтобы определять время суток. А мой конь знает местные тропы.

Часто я прибываю к цели моего странствия раньше молодых всадников, потому что они выбирают обходной путь из-за пустяков, так как смотрят широко раскрытыми глазами. Зрение не всегда лучший союзник духа. Рыцарь поднялся с земли. Такое имя не забывается.

СОВМЕЩЕНИЕ ЗАПАДНОГО ГОРОСКОПА С ГОДОМ ТИГРА ПО РОЖДЕНИЮ

Так я со спокойной совестью могу оставить вас? Я разбираюсь в людях. Но если когда-нибудь услышите, что бедный Клинамен обеспокоен происходящим, попросите его о помощи. Это будет хорошим поводом познакомиться ближе.

Хьюго де Пайен улыбнулся. Нет-нет, я такой же человек, как и. Просто достаточно иметь хороший слух — этим даром щедро наделены слепые. Мы слушаем, вернее, мы слышим. Впрочем, на вашем месте, мессир, раз уж вы направляетесь в Клерво, я бы свернул с дороги Плакальщиц. Я бы не поехал через Жйе, а направился бы к Бару.

Это не более чем совет, поступайте как знаете. Вам выбирать, по какой дороге ехать. Он отвернулся и перестал обращать внимание на де Пайена, продолжая что-то чертить на земле своим посохом. Де Пайен внимательно посмотрел на. Этот слепой напоминал ему старого еврея, который провел их в Иерусалим двадцать лет. Такой же отсутствующий и загадочный вид. Он запрыгнул на лошадь.

Он пожал плечами, так как Слепой не ответил, опустил на лицо забрало шлема, покрытого пылью, и пришпорил лошадь. Вскоре он пропал из виду.

Только из леса время от времени доносилось лошадиное ржание. Слепой вытянул руки и встал. Подойдя к воде, он потрепал по загривку своего коня, повторяя сказанные рыцарем слова, передразнивая его уверенный тон. Анкс воспользовалась моментом, и когда Слепой отошел, покинула свое укрытие.

Она посмотрела на дорогу, по которой уехал рыцарь, затем вернулась к старику, так как ее мучило любопытство. А также и его конь. От костра не осталось ни малейшего следа. В полной растерянности девочка стрелой нырнула в озеро и переплыла на другой берег, где оделась, дрожа от холода.

Уже рассвело, и пейзаж вокруг нее изменился. Ей казалось, что все это ей приснилось. Она ничего не рассказала своим родным, почти уверенная, что ей все привиделось.

Однако когда Анкс уже начала забывать о том утре, в окрестностях Жие, куда они к тому времени добрались, она узнала, что банда из шести головорезов, одетых в черное, с опущенными на лица капюшонами, искала рыцаря, переодетого в нищего, с густой бородой. Они останавливали всякого, кто хоть чем-то подходил под это описание. Одному мужчине даже чуть не перерезали горло.

С наступлением ночи, видя, что нужный им человек так и не появился, они убрались восвояси. Анкс подумала, что незнакомец, направлявшийся к отцу Бернару в его новое аббатство Клерво, скорее всего, никогда не узнает, что, последовав странному совету старика, испарившегося средь бела дня, он сохранил себе свободу, а возможно, и жизнь.

На пути к Богу начали совершаться обещанные чудеса. Она знала, что во время путешествия в Иерусалим она столкнется с еще более удивительными явлениями, чем этот случай со Слепым. Она была уверена, что паломничество будет постоянно сопровождаться чудесами. В ту ночь она молилась с еще больше укрепившейся верой, прося ангелов и святых, чтобы они не скрывали от нее свое могущество и освещали ей путь. Одинокая жизнь В крепости Табор повсюду царило оживление — предстояли выборы Великого Магистра.

Для участия в этом событии созвали архитекторов со всей галактики. Говоркли об убийстве Измаля, делались прогнозы, кто станет его преемником. Козимо не принимал участия в этих разговорах. Большую часть времени он оставался в доме своего дяди. Там он размышлял над тем, какой ответ даст Совету, думал об убийстве И занимался формальностями, связанными с получением наследства Измаля Ги.

Козимо был его единственным родственником и единственным сыном брата архитектора, Абеля. Козимо родился в Святой земле во время Великого Крестового похода. Он не зная своих родителей, погибших в столкновении с магометанами через несколько дней после его рождения. Ребенок был отдан Измалю, и тот воспитал Козимо как своего сына. У Измаля не было ни жены, ни другого наследника. Между дядей и племянником всегда было полное взаимопонимание; великий архитектор брал его с собой на строительные площадки, показывал макеты и чертежи будущей Гильдии.

Козимо боготворил этого человека, который, казалось, знает все до тонкостей, но не теряет любознательности и жаждет новых знаний.

Умственные способности Козимо были такими, как и ожидал Измаль. Дядя рекомендовал племянника в престижную академию, и его приняли, несмотря на то что он еще не достиг необходимого возраста. Он провел там шесть последних лет. Но с того момента, как они расстались, отношения между ними ухудшились. Юноша не вернулся на Табор. Они писали друг другу, но ни разу не виделись.

Это внезапно возникшее безразличие друг к другу удивило тех, кто их. Будучи законным наследником имущества своего дяди, Козимо не являлся им по статусу. Молодой человек ни- когда не изучал архитектуру. С раннего возраста учитель старался пробудить в нем интерес к космогонии — науке, считавшейся второстепенной в ту эпоху. Разве из одного закона физики каждый раз не следует другой?

Но в то же время Козимо решил изучать военное искусство и рыцарский устав. Это неукротимое желание и стало причиной холодности, появившейся в их отношениях с Измалем. Архитектор неблагосклонно отнесся к проявленному племянником интересу к оружию. Но молодой человек не отказался от своих намерений и стал космологом, одновременно овладев искусством обращения с оружием. Он как раз заканчивал последний цикл обучения, когда пришло известие от Рюиздаэля о преступлении на Драгуаме.

Эта маленькая роковая планета являлась, кроме всего прочего, значительной частью наследства Измаля. Архитектор приобрел ее без участия Гильдии. Драгуан принадлежал только.

Молодой человек не знал, как ему лучше поступить с этой планетой, но спустя несколько дней после его приезда на Табор к нему неожиданно нагрянули визитеры, и этот вопрос разрешился. Однажды у входа в дом он увидел семь человек в белых одеяниях, на которых отсутствовали какие-либо знаки различия, что было странным для Табора.

Среди них Козимо узнал только самого пожилого мужчину. Это был высокий человек, крепкого телосложения, с темной густой бородой и взглядом, приводившим Козимо в трепет еще в те времена, когда он был ребенком. Он был главой небольшой группы религиозных архитекторов, которых на Таборе называли Сектой.

Они считали, что всякое здание, всякий план, всякая колония должны быть олицетворением Божьего могущества. Их энтузиазм, как и их духовные устремления, плохо воспринимались другими членами Гильдии. Бальтеус несколько раз резко выступал против директив Измаля Ги.

Молодой человек кивком головы ответил на приветствие. Одним словом, мы хотим заняться застройкой Драгуана. Этот мир беден и изолирован. Он как нельзя лучше соответствует духу нашей общины.

Мы смогли бы жить вдали от всех и осваивать эту новую землю. Я думаю, что вряд ли кто-то еще захочет этим заниматься. Драгуан переходит тебе в наследство, и поэтому ты сможешь дать нам разрешение поселиться. Козимо удивила такал откровенность. Наши убеждения с каждым днем все больше не устраивают наших братьев. Какая разница, кто будет новым Магистром Гильдий? Это, в любом случае, будет кто-то из тех, для кого важнее форма, чем содержание.

Для нас предпочтительнее удалиться и создать мир по нашему разумению. Последовало молчание, но казалось, что все еще слышится низкий голос Бальтеуса. Могу обещать тебе, что мы будем буквально следовать его инструкциям.

Размышляя о Драгуане, Козимо не мог решить, что лучше — продать планету или просто уступить ее Гильдии, зная, что тогда она наверняка останется необитаемой. Она не имела какой-либо ценности. В лучшем случае Гильдия соорудила бы на ней памятник в честь трагической кончины своего главного архитектора. Оно может стать смыслом жизни. Новый мир… Козимо обвел взглядом стоящих вокруг. Он не знал, обрадовался бы Измаль Ги, если бы узнал, что его проектом будет заниматься Секта, но сам он видел в этом предложении больше плюсов, чем минусов.

Как только будут соблюдены формальности, вы можете отправляться. Судьба Драгуана была решена. В последующие дни Козимо пытался свести воедино новые данные о подготовке Измаля к секретному путешествию.

Его убийство было непостижимой загадкой. Для этого не было никакого явного повода. Козимо старался вспомнить, кто испытывал неприязнь к дяде, но таких людей было мало. Правда, была эта поездка на Восток, где Измаль попал в плен к мусульманам. Его освободили христиане, оказавшиеся в той местности. Правда, он увез с собой предметы культа, принадлежавшие тем, кто взял его в плен. Он долгое время утверждал, что они их ищут.

Однако с тех пор прошло много лет, к тому же он уже давно перестал быть приверженцем культа царя Соломона, не желая больше поддерживать связи с его почитателями. В то время Измаль уничтожил все документы, имеющие отношение к этому верованию, но оставил несколько украшений. Ои вышел из дома в намерении добраться до сделанного дядей и находившегося в его кабинете тайника для хранения реликвий.

Кабинет Магистра Табора находился в глубине горы. Но когда Козимо захотел проникнуть внутрь, стража не пустила. Все вещи Измаля, имевшие отношение к Гильдии, были упакованы и, как и шкафы в доме Магистра, опечатаны до прибытия Андре де Монбара.

Никто не сомневался в том, что следователь приедет до дня выборов, чтобы, наконец, прояснить обстоятельства убийства на Драгуане. Козимо пришлось оставить эту идею. Он направился к кабинету почтенного Рюиздаэля. Но члены Совета хотели бы, чтобы их поставили в известность. Казалось, это пожелание озадачило Рюиздаэля. Так как я уеду отсюда в любом случае, я хотел бы иметь возможность их забрать. Нет никакой причины меня подозревать, как и у меня нет никакого повода чинить препятствия расследованию.

Я последний из оставшихся в живых родственников Измаля. Я думаю, у меня есть определенные права. Рюиздаэль все еще колебался. Он не мог и отказать, и согласиться выполнить эту просьбу. Он может даже запретить тебе уехать. Это не займет много времени. Старик в конце концов сдался на уговоры, Так как он пользовался доверием Измаля, у него были ключи от кабинета архитектора, тем не менее часового пришлось обмануть. Только никому не сообщай об.

Часовой был назначен с согласия Рюиэдаэля. Козимо вошел в кабинет. Старик остался у входа вместе с охранником, чтобы их никто не застал врасплох. Кабинет находился под куполом, сооруженным из белого камня. На его сводах были вырезаны отличительные знаки мастеров коллегии.

Сказав, что Измаль навел порядок в своих делах и уничтожил некоторые вещи, Рюиздаэль не солгал: Все было аккуратно сложено, не осталось ничего лишнего.

Везде были видны восковые печати, как и в доме. Козимо быстро прошел к тому месту, где, как он помнил, находился тайник Измаля. Он был скрыт под картиной, висевшей над камином.

На картине была изображена сцена одной из легенд о царе Соломоне — осуждение Джинна. В легенде говорилось, что этот прислужник дьявола захватил царский трон, похитив у царя священное кольцо. Но незадолго до того как Соломон покарал его, Джинну удалось записать в четырех книгах секреты и магические тайны, открывшиеся царю благодаря священному кольцу, и спрятать их под основанием царского трона.

Говорили, что все знания мира были записаны в этих четырех книгах, которые никто не смог найти. Джинн был проклят и заточен в огромный бронзовый сосуд. Козимо подошел, чтобы лучше рассмотреть картину.

Переплеты манускриптов, находившихся на троне, были прошиты золотой нитью. Молодой человек знал, как открывается дверца, он провел по картине кончиками пальцев и нащупал выступ. Он нажал на него, и картина раскрылась посередине.

В углублении он заметил шарф и отличительный знак алого цвета — культовые предметы секты, поклоняющейся Соломону. Он также нашел небольшой камень в медной оправе. Это был осколок очень древней скалы, который Измаль привез из своего путешествия в Святую землю. Он считал этот кусок скалы особо ценным, так как это был фрагмент мифической Башни Соломона.

Рядом Козимо обнаружил стопку писем.